В одном из онлайн-комментариев к моей статье «Чего не хватает украинским левым» содержался, по моему мнению, закономерный упрек, касавшийся «100-процентной» европейской ориентации в подходе к левой политике. «А как же Китай, Венесуэла?» — спросил автор комментария. Что ж, попытаюсь объяснить свою позицию. Прежде всего необходимо сказать, что я испытываю глубокое уважение к нынешнему руководству двух упомянутых стран.
Украина демонстрирует серьезные отличия от обоих этих государств изначально. Мы не имеем огромного населения, то есть ресурсов для удержания оплаты труда на низком уровне на протяжении длительного времени (и однопартийного правления, которое не накликало бы протестов по поводу раздела страны на две экономики). Также на территории Украины нет значительных месторождений нефти. Поэтому мы вынуждены искать иные ресурсы для проведения социалистической политики, комбинировать их, избегая «мобилизационного сценария», при котором национализация одной базовой отрасли предоставит необходимые средства для повышения благосостояния граждан. Конечно, в краткосрочной перспективе этот тезис звучит небесспорно.
У нас нет легких путей
Кто-то может заметить, что большую долю экспортных поступлений составляют доходы отечественных фирм — производителей стали. Украина занимает важное место в международной экономике по этому показателю. Почему бы не национализировать эту отрасль и поднять минимальную зарплату, увеличить пенсии и так далее?
Наверное, этого не стоит делать потому, что подобная национализация вызовет пертурбации, падение уровня инвестиций и бегство капитала. При этом украинские поставки стали на мировой рынок не являются незаменимыми. Вполне может быть, что за время, пока государству удастся наладить рабочий процесс на национализированных предприятиях, место нашей страны на «стальном базаре» будет уже занято. Глобализация сделала лозунг «отнять и поделить» устаревшим — после отъема делить станет нечего. Глобализация делает все возможное для утверждения другого лозунга, знакомого нам по советским временам, — «незаменимых нет».
Современная левая идея все больше состоит в равенстве доступа, нежели в количественном имущественном равенстве. На мой взгляд, имущественное равенство и общество, где запрещена частная инициатива, недостижимы. Камбоджа при красных кхмерах и Северная Корея вполне убедительно доказывают это.
Рыночный капитализм «сиюминутно рационален» и извлекает прибыль из неравенства — как общественного, так и из неравномерного распределения на планете тех или иных ресурсов и производств. Поэтому общество будущего не будет капиталистическим в том смысле, в котором мы сегодня употребляем это определение. Представьте себе научные открытия, в результате которых космические путешествия значительно облегчены, а на какой-либо планете найдены необходимые человечеству ресурсы, — это вызовет крах цен на эти ресурсы (помните «корнер на алмазах» в одном из первых, совершенно не фантастических романов Конан Дойля «Торговый дом Гердлстон»?). А ведь научный прогресс ускоряется — по мнению британского гения Стивена Ходжкина, сегодня мы стоим на пороге «третьей энергетической революции».
Разумно ли в таком случае, подобно Венесуэле (при этом ее политика, исходя из потребностей страны, вполне рациональна — я к этому вернусь ниже), возлагать надежды на рост цен на нефть (или сталь) либо следовать за Китаем, пытаясь составить ему конкуренцию в массовом производстве товаров народного потребления? Считаю, что это бесперспективно. Думается, у Венесуэлы мы должны научиться патриотизму и стойкости, а также умению создавать союзы против государств, пытающихся вернуть эпоху колониализма. А у Китая мы должны учиться долгосрочному и оптимальному планированию.
Но экономическая составляющая левой политики этих стран для нас не столь актуальна — тем более что эта политика скорее модернизаторская, нежели социалистическая. Венесуэла, национализируя нефтяную отрасль, добивается не только социальной справедливости, но и накапливает ресурс для качественных изменений (модернизации), а также пытается уменьшить, сузить влияние США в регионе. Задача Китая, близкая к выполнению, — создание у США и ЕС зависимости от китайского промышленного импорта, а также сохранение (но на данный момент — еще даже не быстрое распространение) социальной стабильности. Ведь не секрет, что за пределами городов — промышленных и коммерческих гигантов — обычный китаец довольно беден. Между прочим, показатель ВВП на душу населения, рассчитанный по паритету покупательной способности, в Украине выше, чем в Венесуэле и Китае. В какой-то мере Украина имеет отличные задачи.
Внутренний ресурс Украины — это теневая экономика
Во-первых, это задачи более «внутренние» по своему характеру, нежели «внешние». Коррупция и теневая экономика, связанные между собой, — фактически еще один украинский ВВП. Легализация или разгром теневой деятельности, выполнившей в 90-е годы роль социальной подушки, способны быстро протолкнуть Украину на уровень благосостояния стран, граничащих с нами на Западе. Поскольку нашими конкурентами на региональном и глобальном рынке являются именно они, по большому счету производят то же самое, что и мы, — именно борьба с тенью и коррупцией либо полное обеление этой деятельности (на некоторых условиях) даст революционный толчок развитию страны. Мы должны извлечь эти огромные деньги из тени, которая сегодня играет уже регрессивную роль, позволяя разве что дешевле покупать импортный контрабандный текстиль. Но тень не исчерпывается лишь контрабандой и цеховым производством.
Ведь мы и так знаем, что в нашей державе нет ничего бесплатного — ни образования, ни здравоохранения, ни даже получения хорошего рабочего места. Поэтому прежде чем субсидировать эти права и постепенно расширять к ним доступ в реальной жизни, нужно сначала узнать их реальную рыночную стоимость. Звучит, наверное, непривычно, но в условиях тотальной коррупции и непрозрачности рассказы о «повышениях» и «улучшениях» являются не более чем демагогией и издевательством над расходами бюджета, когда разбрасывание копеек не дает ничего, кроме роста инфляции. А умеренные решения в свою очередь приводят лишь к смене верхушки пирамиды взяточников и рэкетиров, которую представляет собой украинская государственная система.
Два варианта решения этой проблемы я бы назвал «Кипр» (известный как офшорная зона) и «Чаушеску» (как пример возмездия над государственными преступниками, создавшими на базе Украины реальное государство, о котором избегают говорить, но которое обладает своей экономикой, связями и понятиями, не имеющими почти ничего общего с законами и Конституцией страны). Это главный вызов, на который предстоит ответить, и главный выбор, который должен быть сделан — между антикриминальной революцией и «большой амнистией», позволяющими начать с чистого листа. Это в любом случае лучше, чем то, что имеем сейчас — ползучую легализацию воровства в экономике, феодализма в политике и мракобесия в интеллектуально-культурной жизни.
Как мне представляется, возможность выступить с новой повесткой дня есть только у левых — другие политические группы слишком скомпрометированы и слишком глубоко вовлечены в вышеописанную систему. Не нефть, не рабочая сила, не сталь, а деньги, выведенные из коррупции, — вот тот ресурс, который сделает масштабную социалистическую и прогрессивную политику в Украине возможной.
Почему Европа?
Во-вторых, наш внешнеполитический выбор (в отличие от Китая и Венесуэлы) все быстрее сужается. После украинской «оранжевой» революции Россия все активнее проводит в жизнь совершенно не имперскую, а национальную политику. А это противоречит интересам Украины в сфере экономической интеграции.
В то же время нам нужна быстрая модернизация производств, создание производства нового поколения, ощущение социальной стабильности как минимум такое, которое было в 2002 — 2004 гг. Не считая добычи, у нас однотипные производства со всеми постсоветскими государствами. Более того, разбогатевшие на экспорте нефти и газа российские корпорации и сегодня активно скупают украинские активы и захватывают украинские рынки. Сомнительно в контексте нынешней политики Кремля, чтобы интеграция открыла нашим компаниям путь к аналогичной деятельности в СНГ и в частности в России.
Инновационное перевооружение тоже не является сегодня характерной чертой наших постсоветских соседей, за исключением Беларуси, где нечто в этом роде наблюдается. Достаточные средства для модернизации украинской инфраструктуры есть только у одного игрока, с которым по широкому спектру вопросов у нас могут совпасть интересы, — это Европейский Союз.
ЕС не заинтересован в дестабилизации и распаде Украины, поэтому уже сегодня дает возможность миллионам наших соотечественников работать на своей территории, а Украине — доступ к финансированию организационных и технических инноваций в рамках ряда программ, в частности программы соседства.
Иными словами, восточная интеграция не заставит нашу элиту что-либо менять, да и доброй воли со стороны Москвы мы сегодня не наблюдаем — с каждым годом Украина все менее нужна России, углубленной в процесс строительства мощного национального государства, тяготящегося внешними обязательствами. В то же время Европейский Союз демонстрирует волю к культурной и экономической экспансии, чем грех не воспользоваться, учитывая вышеописанные обстоятельства. Европейские социальные стандарты как образ желаемого будущего разделяют большинство наших сограждан.
При этом украинские правые не способны сегодня их внедрять и вести Украину к членству в ЕС. Их хуторянский менталитет, психология 90-х, тщетные и смешные попытки препятствовать развитию европейско-российского взаимодействия возводят труднопреодолимые препятствия на этом пути. Европейский опыт показывает: общество благоденствия и широкого доступа к защите прав и достойных жизненных стандартов в основном построено именно левыми. Почему Украина должна быть исключением? Тем более что в рамках сближения с ЕС эта задача упрощена.
Наконец, в-третьих, на мой взгляд, тоталитарная версия социализма должна стать достоянием истории, равно как и предшествовавшее ей самодержавие. Несомненно, с демократией сопряжена масса проблем — фальсификации, подкуп избирателя богачами, внешнее вмешательство и т. д. Тем не менее эти проблемы и противоречия преодолимы. Структуры гражданского общества и гражданское самосознание, осознание классовых интересов наемным работником, солидарность, угроза потери власти политическими лидерами — все эти факторы постепенно уравновешивают темные стороны «базара», как называли греческую демократию персы.
В украинском случае самодержавие в XVII веке помогло уберечь Западную Русь от культурной ликвидации, тоталитарный социализм смог в кратчайшие сроки индустриализировать нашу страну, выжить и победить в Великой Отечественной войне. Но их функции исчерпаны, более того, самодержавие уже при Николае I стало контрпродуктивным — мы проиграли Крымскую войну. Тоталитарный социализм при Сталине дискредитировал себя кровавым террором, при Брежневе этот строй начал утрачивать социалистические черты, создав основу для развития буржуазного общества.
Поэтому формат однопартийного правления в Китае и балансирующее на грани вождизма президентство Чавеса — это не совсем то, что мы хотели бы видеть в собственном доме. Европейская история демократического развития целесообразно разделяет политические роли: левые — реформаторы, правые — охранители. В 2005 — 2006 гг. мы уже пережили попытку установления диктатуры правых, поэтому неудивительно, что уважение к демократическим механизмам, их охрана и распространение становятся отличительной чертой левой политики.
Уничтожение коррупции, стремление к более справедливому миропорядку, создание доступа к новым социальным стандартам и производственным технологиям, защита прав человека и парламентской демократии, противодействие распространению авторитарного этнического национализма — вот, на мой взгляд, пять направлений, которые смогли бы сформировать левую повестку дня в нашей стране. Но это никак не отменяет солидарности и общего видения счастливого будущего для человечества со всей «глобальной левой». El Pueblo Unido Jama's Sera' Vencido (единый народ не победим).
