Недавно Национальный центр театрального искусства им. Леся Курбаса свой старт в новый сезон ознаменовал премьерой спектакля Александра Балабана «Ночь ЭлеоНоры. День» по пьесе Оксаны Танюк. Любопытно, что предыдущий сезон, весной, та же сцена завершала также постановкой пьесы «Авва и Cмерть» того же автора (см. «2000», № 11, 14.03.2008). Похоже, театр обрел драмодела-фаворита: инсценирует его вещи «с колес» и явно вне зависимости от их творческих качеств. Тихая эволюция Курбас-центра в Танюк-центр?
Горе от кума
Поборет ли мятежный дух великого реформатора украинской сцены ничуть не менее могущественный и очень уж «национальный» дух провинциального непотизма? Актуальнейшая для нашей страны коллизия! С одной стороны — высокие критерии подлинного искусства, эстетическая непредсказуемость творческого эксперимента, исторические перспективы возрождения украинской духовности и прочие эфирные прекрасности. А с другой — лишь рефлекторная, но вполне осязаемая по практическим эффектам племенная «мудрость» предков: ну как не порадеть родному человечку? Давид бытовых интересов vs Голиаф высокопарной риторики. Кто кого?
Это ли не сюжет для возможного увлекательнейшего спектакля! Впрочем, таковой (в ряду прочих) давно уж разворачивается прямо на наших глазах и в самых различных творческих и нетворческих сферах украинского общественного жития. Чего только стоит драматическое восстание кума Жвании против кума Ющенко? Или история возвышения кума Порошенко — настоящего «короля лир» (а также гривен, долларов и пр.). Между прочим, в подоплеке такого сценического действа, по-моему, могла бы обнаружиться сокровенная тайна самоочевидного фиаско украинской независимости: Кум с особым цинизмом убивает Национальную Идею. В массовке — «любі друзі», родичи, протеже начальства, партайгеноссе, лукавые грантодатели, «нужные люди» и т. п. Вместо честной конкуренции во имя отбора лучших из лучших в стране воцаряется гиперболическая триада — Кум, Товарищ и Блат. Застой. Деградация. Одичавшие толпы на руинах былых идеалов...
Ау, где вы, местные шекспиры? «Иду!» — как бы откликается новой пьесой г-жа Танюк и предлагает разглядеть в своей «Ночи ЭлеоНоры День» решительно всю украинскую историю последнего столетия с гаком (в бонусе, похоже, кусочек и ХХI века). Причем образ Украины в двухчасовом прихотливом диалоге-действии всего двух персонажей выступает почему-то вкупе с (кумовским же!) образом Грузии, которая... Стоп! Пауза для необходимой ремарки.
Клака играет «джинсу»
Моя предыдущая рецензия на предыдущую постановку по пьесе Оксаны Танюк получила неожиданный отклик. Некий, по его собственному признанию, «бестолковый зритель» прислал в редакцию газеты рецензию... на мою рецензию («2000», № 13, 28.03.2008). Аноним отрекомендовал себя рядовым любителем сцены, который якобы только периодически захаживает в театр и время от времени почитывает современную драматургию. Однако он пишет: «...Пьесу я знал заранее — осенью (т. е. за полгода до премьеры! — Н. Ж.) в Центре Курбаса состоялась театроведческая конференция, посвященная ее анализу, и пьесу поставили в интернете...» Ничего себе дилетант: прежде чем посетить премьеру, он участвует в промо-акциях еще не реализованного спектакля!
Не иначе как меня (в самом деле дилетантку в театральных делах) удостоил отповедью кто-то из членов «протанюковской» клаки в Курбас-центре. Что ж, это лишнее свидетельство моих исходных грустных подозрений о духе протекционизма, царящем в тамошних кругах.
При этом аноним-клакер не только безудержно расхваливает интеллектуально хилый, на мой взгляд, предыдущий опус своей протеже и в назидание сообщает мне о «комплиментах и цветах» на премьере «Аввы», но и решительно заявляет, что «уважающему себя критику» вообще непозволительно писать рецензии на спектакли по опусам г-жи Танюк без предварительного чтения ее текстов.
Отвечаю. Во-первых, «на театре» я уважаю не столько себя, сколько моего читателя: чувствую себя обязанной говорить ему правду о своих эстетических переживаниях. А во-вторых, мне, может, еще и предварительно согласовывать рецензии с авторами спектаклей, на которые они написаны! Нет, пусть уж авторы играют по своим правилам и только в своей «песочнице». У меня своя.
Вместо справки о половой принадлежности
А пока, не скрою, мне приходится мобилизовать решительно весь ресурс своей благовоспитанности, чтобы исключительно в рамках приличий дать отпор нахальному анониму, который явно во исполнение корпоративного заказа избрал средства, бьющие меня как независимого театрального критика ниже пояса.
Дело в том, что «бестолковый зритель» позволяет себе усомниться в моей... сексуальной идентичности. Развязно величая меня «мадам Жосан», он прозрачно намекает, что я и не «мадам» вовсе. Ничуть не смущаясь тем, что высказывать подобные предположения публично категорически недостойно любого «джентльмена». Анонима нисколько не заботит, что я вполне могу оказаться незамужней «мадемуазель». Жаль, но, похоже, кодекс общепринятых приличий писан не для моего корреспондента.
Мой гендерно озабоченный корреспондент-охальник в своем явно джинсовом тексте не унимается: «Гюльчатай, открой личико!..» Еще чего! Кому надо, тому и открою. Но не всякому. Это известно каждой порядочной Гюльчатай. К тому же: какое значение имеет половая принадлежность говорящего к мере (не)справедливости высказываемых (не)справедливых идей?
В общем, «бестолковому» анониму моего «личика» не полагается и не будет. А вот свое мнение о праве на существование в рамках театрального процесса как «импрессионистической», так и «социологической» критики, совсем не читающей пьес, а просто, как все зрители, «ходящей в театр» и обсуждающей увиденное в своем собственном ракурсе, я вполне реализую. После того как на избранных мною самой основаниях завершу комментирование новой постановки Курбас-центра. Итак...
«Эффект рамы»
Не думаю, что Константин Сергеевич (Станиславский. — Н. Ж.) возражал бы против небольшой правки в его знаменитом афоризме: театр начинается не столько с вешалки, сколько с названия спектакля. Оно встречает нас еще до «вешалки» — в газетных и уличных анонсах. И соответствующим образом настраивает на восприятие сценического действа.
Спектакль Балабана-Танюк назван грамматически аномально и с явной претензией на концептуальность. Напишите на листочке «Ночь ЭлеоНоры День» и сложите его аккуратненько пополам. Увидите, эта невнятно-загадочная фигура речи обнаружит свою внутреннюю зеркальную симметрию — графическую и смысловую. Так задумано. К чему бы это? Авангардный изыск, отсылающий к подспудным философемам спектакля? Или предвестие дальнейшего праздного выпендрежа авторов?
Смысловой отыгрыш в сюжете заявленной в названии симметрии «день— ночь» в спектакле я так и не заметила. Возможно, это намек на «ночное» прошлое героинь и их «дневное» настоящее и будущее. А вот персонажей здесь и впрямь всего двое, и «ЭлеоНору» они разделили в точности пополам. Их зовут соответственно — Эля и Нора.
Есть ли тут завуалированная аллюзия, отсылающая зрителя к «Кукольному дому» («Нора») Генрика Ибсена? Не верится. Уж больно убогим был бы стоящий за тем ход авторской мысли. Это что же, если б речь шла о «Ночи МариАнны День», то «Анну» надо было бы понимать как аллюзию из «Анны Карениной»? Чушь какая-то. Впрочем, последняя в нашем «авангарде» тоже нередко бывает и. о. авторской концепции.
Есть такой установленный психологами искусств «эффект рамы»: все, что оказывается в специально ограниченном художественном поле произведения (на сцене, на экране, на живописном полотне внутри рамы и т. д.), для зрителя неизбежно обретает особое значение, и в том публика непроизвольно ищет особые авторские смыслы. Как видим, уже начиная с названия пьесы, авторы «ЭлеоНоры» нацелены на продумывание каждой мелкой детали своего сценического повествования. Принимаем это к сведению и смотрим далее безантрактно-двухчасовое действие.
