Ложь начинается с даты
Традиционно в День памяти жертв голодомора власть использовала скорбную правду, чтобы вместе с ней тиражировать и мифы, и откровенную ложь. А в этом году тиражирование происходило с особым размахом, так как день памяти отмечался как юбилей.
Собственно, фальсификации начинаются с даты. Ибо на самом деле в ноябре 2008-го уже не может быть речи о 75-летии голодомора. Ведь наиболее правомерно отсчитывать его символическую годовщину либо от пика смертности от голода, который наблюдался весной 1933 г., либо от решений украинской власти, датированных второй половиной ноября — началом декабря 1932-го, об ответственности за неудовлетворительное выполнение графиков хлебозаготовок и о занесении не выполнивших план сел на черные доски. Госдума России выбрала первый вариант, утвердив в апреле 2008-го заявление в связи с годовщиной голода в СССР. В Украине избран второй вариант — отмечать день памяти жертв голодомора в четвертую субботу ноября. Однако в таком случае сейчас речь идет о 76-летии трагедии, но никак не о 75-летии, ибо в ноябре 1933-го голода в СССР уже не наблюдалось как благодаря лучшему урожаю, так и корректировке аграрной политики СССР.
Еще один обман — увязывание с голодомором классического произведения Павла Тычины «Скорбная мать», ставшего основой для выполненной по заказу Минкульта оратории львовского композитора Юрия Ланюка, которую слушал Ющенко вечером 21 ноября в качестве части голодоморной программы. Это великие стихи, но они написаны в 1917—1918 и касаются трагедии Первой мировой войны и начала революции, а никак не голодомора. Пытаться закрепить в человеческом сознании «Скорбную мать» за голодомором — значит обеднять украинскую культуру. Ибо стихи, вошедшие в ораторию, интересны прежде всего тем, как их автор увидел кошмар революции и войны еще в августе 1917 г., когда его украинские и русские современники об этом не писали.
Откуда взялись 11 миллионов?
Названные подтасовки не слишком большие, в конце концов, еще при Кучме в ноябре 2003-го День памяти жертв голодомора отмечали как 70-летие. Что же касается Тычины, в советское время в его стихах «алтари» меняли на «пустыри». Но нынешнее обхождение с исторической правдой на высшем уровне ничем не отличалось от подобной правки. И это куда более опасно. В самом концентрированном виде это проявилось в интервью Ющенко ряду европейских газет (интересней других подала его «Франк-фуртер альгемайне» http://www.inosmi.ru/stories/01/06/22/3006/245555.html). Видимо, президента задело то, что корреспонденты явно сомневались в исключительности украинского голода, в непременности его определения геноцидом и в том, что число жертв измеряется восьмизначным числом. В ответ Ющенко возразил:
«Если сравнить число жителей в 1926 г. и 1937 г., то обнаруживается, что в 1937-м году не хватает 11 миллионов украинцев. Мы считаем, что большинство отсутствующих людей умерли от голода... Крестьяне, которые тогда умерли, в тот советский период были независимой частью украинского общества. У них была земля и скотина, они были независимы... Только в Украине была политика «черных досок» с целью убить максимальное число людей».
Вообще-то большинство крестьян в тот момент были уже загнаны в колхозы, и ни земли, ни скота у них не было. Темпы коллективизации в Украине были выше, чем в среднем по СССР, что также объяснимо, ибо ее старались быстрее всего провести в наиболее зерновых регионах. Поэтому и внутри Украины ее наименьшие темпы были на менее хлебных севере и западе республики. А о «черных досках» в Поволжье, где партийное руководство осуществлял переведенный затем в Украину Постышев, впервые написал еще в 1991 г. ведущий российский специалист по голоду Виктор Кондрашин (http://scepsis.ru/library/id_459.html).
Теперь о людских потерях. Ющенко обязательно нужно число в 10 млн., и он не соглашается с тем, что его собеседники наиболее реальной называют втрое меньшую цифру, обоснованную не названным ими Станиславом Кульчицким.
Шесть лет назад, определяя количество погибших от голода 1932—1933 гг. и споря с безосновательным завышением числа жертв, украинский академик написал знаменательные слова: «Исторические мифы опасны, поскольку способны посеять недоверие к очевидным явлениям, даже таким, как украинский голодомор... Трудно понять тех, кто через полтора десятилетия после открытия архивов смело добавляет еще два миллиона человеческих жизней к информации «Радио-Квебек» (сообщившему в 1983 г. о 10 млн. жертв голодомора. — Авт.) и провозглашает свои фальшивые истины со всех трибун». Сейчас Кульчицкий не повторяет этих слов, хотя «фальшивые истины», то есть попросту ложь, звучат с трибун более высоких, чем шесть лет назад. Хорошо, хоть ту свою статью он не корректирует.
«2000» уже многократно писали о реальном числе жертв голода и в Украине, и в других регионах СССР. Может, на этом не было смысла останавливаться, если бы не аргумент Ющенко об 11 млн. со ссылкой на перепись 1937 г.
Что ж, обратимся к доступным всем цифрам. Итак, действительно в 1926 г. в СССР было 31 195 тыс. украинцев, а в 1937-м лишь 26 421 тыс. Разница составляет около 4,8 млн, а отнюдь не 11 млн. Следовательно, озвученное президентом число — ложь.
Однако допускаю, что цифру в 11 млн., опираясь на эти переписи, Ющенко взял не с потолка, а путем следующих расчетов: раз число русских за эти годы выросло на 21%, значит, число украинцев, не будь голодомора, должно было бы вырасти также на 21%. По такой логике украинцев в СССР в 1937 г. должно было проживать более 37,5 млн., но оказалось их на 11 млн. меньше.
Эта аргументация рушится, если мы посмотрим на статистику не только в союзном, но и в республиканском масштабе (см. табл. 1). Итак, в 1937 г. число украинцев в Украине по сравнению с 1926 г. сократилось на 1,5 млн., или на 6%, тогда как число украинцев в РСФСР за это же время уменьшилось почти на 4 млн., или более чем вдвое. Разница несопоставимая. Однако даже самые ярые националисты не осмеливаются утверждать, что наибольший голодомор был именно не в Украине, а на населенных украинцами территориях РСФСР. С другой стороны, численность немцев в Украине за это время сократилась в такой же пропорции, как и украинцев, а численность евреев и особенно поляков — еще больше. Легко предположить, что в случае с евреями причина в их миграции из пределов существовавшей при царе черты оседлости, охватившей большую часть Украины, но почти не включавшей РСФСР. За это время темпы роста еврейского населения в России были куда выше, чем русского. Также можно предположить, что в случае с поляками причина в репрессиях — ведь в Казахстане, уже по данным переписи 1939 г., их численность выросла в 14 раз.
Однако эта схема оказывается слишком простой и примитивной, если посмотреть, как изменилась численность многих других народов Украины с 1926-го по 1939-й (табл. 1 и 2).
Так, белорусов за это время стало в два с лишним раза больше, эстонцев — почти в 1,5 раза. Число греков увеличилось так же незначительно, как и украинцев, но вот представителей остальных, не слишком многочисленных европейских народов стало заметно меньше. При этом албанцев и румын почти наполовину, а литовцев — почти на четверть. Но ведь до сих пор никто не писал, что в 1930-е в Украине происходил прежде всего геноцид албанцев и литовцев.
Да, на численность многих народов Украины, бесспорно, повлиял голодомор. Например, албанцы жили в селах нынешних Запорожской и Одесской областей, эпицентре голода. Чешские же села находились в основном на Житомирщине, где масштаб голода был меньше, и, очевидно, поэтому число чехов сократилось в меньшей пропорции. Но вот среди латышей и литовцев преобладало городское население, почему же их стало меньше?
Ясно, что верно ответить на этот вопрос можно, только если мы не будем рассматривать голодомор как фактор, оказывающий исключительное влияние на демографические тенденции. Так, 1920—30-е гг. в СССР — это время и массовой миграции, порожденной индустриализацией, и корректировки национальной политики.
Многие селяне за этот период переселились в города, а там ассимиляционные процессы идут гораздо быстрее и вероятность смешанных браков несравненно больше. Латыши, литовцы и представители многих других народов записывали своих детей от смешанных браков русскими и украинцами. Это было не только результатом ассимиляции — принадлежать к титульной нации капиталистического государства было в конце 1930-х неудобно и даже опасно. Именно этим, вероятно, можно объяснить и резкое уменьшение числа украинских поляков и увеличение числа белорусов. Многие поляки стали записываться в белорусы. Впрочем, нельзя видеть в этом только проявление страха. Вполне возможно, многие из них действительно ощущали белорусские корни, ведь национальная идентичность не является изначально данной от рождения и на всю жизнь.
